«Мама хотела продать меня, когда мне не было ещё и двух годиков. Кому продать, для чего и за сколько – я не знаю, это мне бабушка рассказала. Когда она узнала, что мама хочет продать меня, то пришла и забрала меня к себе. С двух лет я жила у бабушки.

С каждым годом бабушке всё тяжелее было меня кормить, обувать (пенсий, в привычном для нас понимании, в Камбодже нет), ей было тяжело финансово, поэтому, когда мне было 8 лет, бабушка отдала меня в христианский детский приют.

Зачем? Почему? Что я такого сделала? Я плакала от несправедливости и жестокости судьбы. Почему у всех хорошие мамы, а у меня …

Жизнь в приюте была строго ограничена. Из-за недостаточного финансирования приюта, одежду нам покупали один комплект раз в год, также и обувь – одну пару на год. Питание было скудным и постоянно хотелось кушать. О себе мы должны были заботиться сами: стирать свою одежду, убирать в комнатах и на территории, мыть, чистить, делать уроки (никто с нами не занимался). Но это было мелочью по сравнению с той болью, которая была внутри меня.

Через 5 лет приют закрылся, потому что спонсоры закончили помогать, а директор приюта не смог найти поддержку. С приюта меня забрала тётя, потому что бабушка уже не могла. Один год я жила у тёти, пока она искала куда меня определить. И нашла.

Я оказалась в другом приюте, по сравнению с которым, первый приют был раем. Здесь дети за всё должны были платить сами: за школу (в Камбодже школы платные), покупать себе одежду, мыло, стиральный порошок и даже еду. Где брать деньги? Работай!!! Возвращаясь после школы, каждый ребёнок приходил на своё рабочее место и работал-работал-работал, зарабатывая деньги на проживание в приюте. Если работал хорошо, то директор, иногда, давал карманные деньги. Если работал плохо, то били. В принципе, били за всё, за любую провинность. Били каждый день. Не избивали конечно, но …

Каждый вечер перед сном я плакала. Я не просто плакала, я рыдала, зарывшись в подушку, и просила тётю забрать меня отсюда. Через 8 месяцев тётя сдалась на мои мольбы, приехала и забрала. Но сразу сказала, что ненадолго, пока не найдёт другой приют.

В это время в наше село приехал миссионер-христианин и тётя услышала, что он открыл христианский приют здесь, прям в нашем селе. Она взяла меня, и мы пошли, чтоб встретиться с этим иностранцем-миссионером. У двери в офис уже было много людей, т.к. открывался не только приют, но и бесплатная школа для бедных детей. Пока мы ждали своей очереди, я мысленно молила, что не хочу ни в какой приют, ни христианский, ни мусульманский, ни буддистский, я хочу быть дома, я устала от всех этих приютов, я хочу жить как все дети – дома, пусть с тётей, но дома. Но… меня взяли в приют. Тётя за 10 минут собрала мои вещи, были подписаны все документы, и я снова оказалась в приюте. Уже третьем.

Первое, что поразило меня – дети называют директора приюта «папа». Все дети – с неблагополучных семей: сироты или полу сироты. Большинство из них в глаза ни разу не видели своего отца, так же, как и я, но называть чужого дядю «папой» — это слишком, подумала я. Я обращалась к нему просто «лок кру».

Жизнь шла, с осторожностью я присматривалась к порядкам, заведённым здесь. Это не было похоже на приют, это была как одна большая семья. Этот иностранец кушает вместе с нами нашу традиционную еду, он отвозит нас в государственную школу, делает с нами каждый вечер уроки, его жена стирает нашу одежду и готовит нам снеки, а также иногда украинскую еду (хотя нам там многое не нравится, особенно борщ с салом и вареники, я не понимаю как это можно кушать), каждый вечер мы играем в футбол, все вместе. У нас есть отдельная комната, где мы живём по двое, чистая новая одежда, чистая кровать и горячая вода. Я наконец-то избавилась от вшей, которые были у меня с момента моего рождения. Мы ходим в христианскую школу, которую открыла миссия, по воскресеньям в церковь, а на праздники или каникулы просто выезжаем на природу, на речку или водопад, коих в Камбодже много.

Я не верила, что бывают такие приюты, это не приют, это — семья. Через пару месяцев, сначала робко, потом смелее, я также начала называть его папой, а его жену – мамой. «Счастлива ли я?» —спрашивают меня органы опеки или дети с моего класса. Счастлива – это не так, я очень очень очень счастлива. Я благодарна Богу, что Он дал мне моего нового папу. И пусть он не всегда понимает по-кхмерски (или делает вид, что не понимает :)), и пусть дети смеются, что у меня «белый папа», я не променяю его ни на кого, он – самый лучший папа. Слава Господу.»

Сокхейм.